gingema | Еще о Snow Show.

Было мне лет десять, и в Сухуми приехал еврейский театр.
Это был единственный в Союзе еврейский театр, далеко не каждый город готов был его пригласить. Это потом они стали удобнее и популярнее, под чутким руководством композитора Глуза. А тогда театр возглавлял его создатель, хореограф Юрий Шерлинг. И ничего удобного в нем не было.
В Сухуми были проблемы со сценой, поэтому они играли только один спектакль, набор номеров на идишистские песни. Четыре раза они его играли. Четыре раза ходили родители. Нас, десятилетних, в первый вечер не взяли. Так что нам досталось только три.

Спектакль был черно-белым. На черной сцене висели белые маски, выходили люди в черных длинных костюмах и белых длинных шарфах. Похоже на то, как одевается хор Турецкого, когда поет литургию. Они обычно в первом отделении ее поют, а во втором - более попсовые вещи.
Шерлинг делал наоборот. В его спектакле было два антракта, и веселые песни он ставил во втором отделении. Впрочем, в последнем, третьем, тоже были веселые песни. Свадебные, застольные. Как я теперь понимаю.
В полном зале курортной филармонии, заплатив по десять рублей за билет (начало 80-х), люди впервые в жизни слушали идиш со сцены - слова любви, слова молитвы, колыбельные и свадебные. Грустные и веселые. Смотрели в красивых программках (мы их потом много лет хранили) - какие песни где. И не удивлялись, что самим часто не понять, где веселые, а где грустные. Мы же все это понимаем, заплатив по десять рублей за билет, чтобы слушать родной язык родителей или дедов, или даже свой собственный - для кого как; в стране, где мы родились.
Глуз почти не изменил этот спектакль. Так, переставил акценты немного. Убрал хореографию из последней песни, "Ломир Алэ Инэйнем" - "Давайте все вместе". Перевез театр, до того приписанный к Биробиджану, в Москву. Он соображает, этот Глуз. Умеет быть удобным. И времена, да, времена поменялись.

Черно-белое действо на сцене производило сильное впечатление. Оглушало тоской. Возвышало молитвой. До слез доводило радостью, танцами людей в черном на черно-белой сцене, на мелодии, в которых никогда не исчезнет грусть, сколько бы ни было веселья. То есть, это взрослые плакали. Мне-то было мало лет, чтобы от такого плакать.
Мысль о том, что спектакль кончится, ужасала. Но, конечно, он подошел к концу. Мы поняли, что эта песня - последняя. Вышли все актеры и сели в середине сцены в маленький тесный круг, спинами друг к другу. И начали петь "Ломир алэ инэйнем". И подниматься из круга, один за другим, поднимать сцепленые руки к небу. Звать нас за собой и за мелодией, звучавшей с каждым куплетом все настойчивей и набатней.
Это теперь я знаю, что песня застольная. Что слов-то в ней - "Давайте все вместе выпьем за жениха и невесту, и за наших дорогих гостей", что не гимн это вовсе и не призыв ни к чему, кроме как выпить. Но мы не выпить туда пришли, и режиссер это знал. Мы пришли за гимном, за потрясением, за знакомством с тем, о существовании которого знали, да никогда не видели. Чтобы выйти оглушенными и в слезах. И назавтра прийти опять, потому что кто знает, будет ли еще когда в жизни возможность.

Полунинское Snow Show совершенно не похоже на тот спектакль. Даже ощущения, если разобраться, совсем другие. Но разбираться можно лишь оправившись от потрясения.