![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gingemaЛет двадцать назад вдруг стала популярна тема жителей Германии 1930-40х годов, которым досталось не по-детски, и большинству было некуда деваться. Пожилые уже люди, пережившие весну 1945 в советской зоне оккупации, выступали по радио и писали воспоминания. Рассказывали сначала, какие они испытывали лишения во время войны - с некоторыми продуктами были перебои, масло или там варенье давали только сколько-то грамм в одни руки. Но действительно страшной частью была встреча с Красной армией, которая не церемонилась ни с кем - грабили, насиловали, мародёрствовали.
По правде говоря, я обычно переставала им сочувствовать уже на масле. Особенно когда собеседник был еврей, а ищущий сочувствия этого не замечал. После этого всегда следовал переход на Красную Армию, этих диких маньяков, лишенных человеческого облика, с таким непроговоренным посылом, что вот жили они себе мирно в своей Германии, а русские ворвались и начали все крушить. То, что эти русские по воле их диктатора и стараниями их мужей-братьев провели четыре года в окопах, каждый день хороня товарищей и наблюдая то, о чем они нам вот сейчас пожалуются, - это совершенно оставалось за кадром. Ни одна (это обычно женщины были, там всегда изнасилования фигурировали) не сказала "В Германии в 1930-е годы случилась трагедия, мы допустили диктатора и он принес горе всему миру, и из-за него к нам в дом пришли озверевшие люди, чью жизнь он искорёжил нашими руками". У всех одержимый ненавистью советский солдат материализовался из воздуха, и его страшная жестокость - это такая врожденная черта характера, а не потому, что немцы сожгли его дом, убили семью, и навсегда одарили его космических размеров PTSD.
Больной гриппом не должен искать сочувствия у больного раком. Когда поляк жалуется еврею, что поляки подняли восстание, а советская армия стояла за речкой и смотрела, как их давят, в этом даже есть какая-то красота - примерно такой красотой завораживают отстветы адского пламени. Когда немец рассказывает человеку со славянской фамилией, как его ограничивали в масле и варенье, чтобы было что послать на восточный фронт, это уже просто бестактно. А когда советский солдат в Берлине 1945 материализуется из воздуха, surprise, его никто не ждал - здесь я слов искать не буду, но сочувствия от меня тоже не дождетесь. Хотя я понимаю, что мирным жителем быть вообще хреново, и наступление советской армии сопровождалось чудовищными преступлениями военного времени, о чем России бы следовало говорить и очищаться, но это уже так, мечты.
Я очень сочувствую россиянам, которых их вонючий маленький царёк подставил под нищету и новый железный занавес. Мало кто выбирает, где родиться, везёт не всем, и даже осознанное решение, где жить, не всегда и не всё время оказывается верным.
У нынешних проблем россиян две причины: невезение жить в России в 2022 году и вонючий диктатор. И я им очень сочувствую, потому что разные у людей обстоятельства, не все бойцы. Но когда мне рассказывают, что жизнь станет хуже и невеселей из-за санкций, и проблема, получается - где-то извне, в странах, которые эти санкции вводят, моё сочувствие начинает давать трещины.
У украинцев, что интересно, те же две проблемы - невезение жить в Украине в 2022 году, и все тот же вонючий диктатор, только еще и чужой. И проблемы у них, как бы так помягче сказать, посерьезнее будут - их бомбят, у них горит земля, рушатся здания и гибнут люди. И еще к ним пришла Красная Армия, слава богу, далеко не такая, как в Германию в 1945, но, в отличие от Германии, таки и без всякой причины.
Есть шанс, что санкции помогут украинцам очистить свою землю от раковой опухоли "братской помощи". И тогда нам, кто и не там, и не там, будет проще сочувствовать россиянам, пострадавшим от санкций. Хотя я бы советовала, прежде чем жаловаться на санкции, всегда проверять, нет ли в аудитории украинцев.
Копирую пост прекрасного Льва Ганкина из ФСБука. Не получилось просто поставить ссылку.
Под катом - глава из книги немца ~1950гр с осмыслением некоторых детских воспоминаний.
Весь прошлый год я делал подкасты о немецкой музыке. как минимум в пяти из них — про краутрок, NDW, джаз, новую академическую музыку и бардовскую песню — звучала тема переживания немцами своей собственной недавней истории (1933-1945). многие образцы музыки, которая фигурировала в этих подкастах, были созданы из стремления — иногда артикулированного прямо, иногда нет — сделать что-то, максимально решительно порывающее с прошлым. значительная часть музыкальной культуры Германии второй половины XX века основывалась на желании послевоенного поколения заново, с нуля начать историю страны.
Среди источников, которыми я пользовался, была прекрасная и совсем свежая, позапрошлогодняя книга Яна Реетце о краутроке, которая называется "Times and Sounds". это первая книга об этом музыкальном феномене, написанная немцем, заставшим расцвет жанра — но на английском языке. её ценность — не только в рассказе о музыке, но и в очень точном, проницательном, честном и подробном описании среды, в которой эта музыка создавалась. полагаю, книгу Реетце никогда не переведут на русский (это слишком долгий, тяжелый и дорогостоящий процесс — особенно учитывая, что краутрок интересен здесь максимум паре тысяч человек), но я вдруг вспомнил о ней в эти дни и с небольшими купюрами перевёл — даже не могу до конца сформулировать, зачем — одну из первых глав: про Германию в 1950-е годы. это довольно длинный текст, но возможно, кому-то он будет интересен, и я выкладываю его здесь.
***
В разговорах взрослых иногда можно было подслушать странные, мрачные вещи. Никто не говорил прямо о «войне», но «война» все равно была где-то рядом, особенно когда мужчины оставались наедине друг с другом. Когда наши мамы встречались в прачечной или на лестничной клетке и думали, что мы их не слышим, они упоминали войну как нечто естественное. А мы не понимали, что это значит — понимали лишь, что это что-то очень страшное. Когда мы задавали вопросы, то обычно получали ответ: «Это было другое время. Ты не поймёшь».
Со временем эта «война» переродилась. Она превратилась в некую призрачную абстракцию — сродни нападению драконов или ещё чему-то нереальному. Но каким-то образом мы осознавали, что это конкретное нападение драконов как раз было вполне реальным. И его последствия мы видели вокруг себя — от развалин зданий до того факта, что у нас почти не было учителей-мужчин. И еще что-то явно было связано с «евреями». Большинство из нас, школьников (ваш покорный слуга пошёл в школу в 1963 году) понятия не имели, кто это такие — евреи. У нас были протестанты и католики, и всё. Никто не рассказывал нам, что существуют другие религии, и за всё время моего обучения (то есть до 1974 года) у меня не было ни одного одноклассника, который называл бы себя евреем. Это была фигура умолчания — за исключением одного раза, когда школьный сторож как-то раз стал ворчать, что «мы ведем себя, как в еврейской школе».
Что случилось с евреями? Для этого тогда не было слова, а даже если бы и было, мы, наверное, его бы не поняли. Терминов «Холокост» и «Шоа» тогда не существовало. Мы узнали это слово только в 1978 году, когда по немецкому ТВ на фоне многочисленных протестов показали американский телесериал «Холокост». Большинство тогда произносило его с английским акцентом, и даже журнал Der Spiegel объяснил, что это английский термин. Но у детей есть шестое чувство, когда что-то идет не так. Мы чувствовали, что, видимо, произошло нечто настолько чудовищное, что наши учителя и родители не могут (или не хотят?) говорить об этом с нами — а может быть, и сами до конца этого не осознают. Нам никто не рассказывал, что именно случилось, но как-то раз на лестнице я подслушал разговор между нашими соседями. «Далеко не всё было плохо, но с евреями он, конечно, допустил ошибку», — сказал один. «Я даже не уверен, что он был в курсе этого», — ответил другой.
«Он» — это, конечно, Адольф Гитлер. Даже оказавшись посреди руин, многие взрослые отказывались признавать, что «он» был движущей силой всего этого ужаса, что они подпали под его влияние и стали его последователями. Чтобы скрыться от этих неудобных мыслей, жалких извинений и бесконечных попыток обелить друг друга, немцы вложили все свои силы в работу. Этот подход — уйди с головой в работу и смотри только вперёд — привёл к годам так называемого экономического чуда [Wirtschaftswunder].
<…>
Когда мы подросли и узнали о недавнем прошлом Германии, мы столкнулись с двумя бессловесными поколениями: нашими родителями и бабушками-дедушками. Они не отвечали на наши вопросы. Мы узнали, что наши родители и их родители, судя по всему, произвели на свет человеческое, политическое и культурное бедствие, которое невозможно даже вообразить, но они отказывались считать себя ответственными за это. Многие не хотели даже слышать вопросы: «Заткнись. Тебя там не было, ты не поймёшь». У нас были учителя, тренеры в спортивных командах и инструкторы на производстве, которые точно были как-то вовлечены в 12-летнюю историю «Тысячелетнего Рейха» — некоторые более активно, некоторые пассивно, некоторые против собственной воли, но большинство просто от безразличия. Кое-кто был бенефициаром установленной нацистами социальной системы и проводимой ими трудовой политики. Все они пассивно-агрессивно реагировали на то, как мы спрашивали их — без обвинений, без критики — «А где вы были? Что вы видели? Что вы делали?». Возможно, это касается только меня, но каждый раз, когда я видел фотографии или видеозаписи Адольфа Гитлера, я задавался вопросом: ладно, можно подпасть под обаяние харизматичного, мощного политика — но этого человека? Как?! В ответ на все вопросы на нас смотрели так, как будто мы заговорили о дедушкином геморрое за ужином.
Моему отцу было 14 лет, когда нацисты пришли к власти, и 26, когда этот морок закончился — лучшие годы его юности и молодости. Он знал, что такое гитлерюгенд. У него была работа — клерком в министерстве юстиции. Поскольку это была должность во властном органе, его начальник «настоятельно рекомендовал» ему вступить в нацистскую организацию. Будучи фанатом мотоциклов (и не желая получать другие предложения такого рода), он присоединился к НСКК (Мотоциклетной дивизии национал-социализма). Он всегда рассказывал мне, что это был просто клуб автолюбителей. Возможно, он действительно так думал, и наверное, это в самом деле было одно из самых низких мест в иерархии, но, осуществляя ресерч для этой книги, я узнал, что НСКК было не чем иным как мотоциклетным подразделением СА (штурмовых отрядов нацистской партии, созданных в основном для того, чтобы терроризировать политических противников — например, Лигу бойцов Красного Фронта, — а также следить за безопасностью на нацистских слётах). Затем его призвали в вермахт. Он иногда вспоминал, как работал оператором радио во Франции. Но это всё, что можно было из него выжать. Когда я интересовался, какую работу он выполнял и какие сообщения посылал, он начинал говорить про азбуку Морзе, радиоволны, а также про то, как сложно иногда было найти подходящее место для того, чтобы установить антенну и не попасть в поле зрения врагов. Еще он упоминал, что они все много пили. На этом подробности заканчивались.
Всю дальнейшую жизнь отец страдал от алкогольной зависимости. А вокруг него словно была стеклянная стена, которую абсолютно невозможно было пробить. В каком-то смысле Адольф Гитлер был прав, когда говорил про обучение молодежи под флагом со свастикой: «Они не станут свободными людьми никогда в жизни».
Мой дедушка по материнской линии всю жизнь был социал-демократом и защитником профсоюзов. Он познакомился с женой в «Вандерфогеле», юношеской организации 1920-х годов. Корни движения «Вандерфогель» восходят к немецкому романтизму. Саму организацию часто называют прогрессивным, социалистическим, реформистским движением начала XX века; среди ее ценностей — вегетарианство, отказ от алкоголя, забота о природе, пение, путешествия, свободная любовь. Уверен, что бабушка с дедушкой жили именно так. И это звучит довольно классно, но с самого начала между движением «Вандерфогель» и нацистской идеологией возникли нежелательные параллели. Нацистам ничего не стоило внедриться в организацию и извратить её — об этом написано множество книг.
<…>
Дедушка пережил Первую мировую войну, но о ней он рассказывал только то, что она, по ощущению, длилась очень долго. Во время Второй мировой его, солдата, отправили воевать в Россию. Когда мне было 14 лет, он рассказал, что карточка члена Социал-демократической партии пару раз спасала ему жизнь, когда он сталкивался с коммунистами-партизанами, минировавшими железнодорожные пути. Кажется, он испытывал по этому поводу гордость, но, когда я начинал задавать дополнительные вопросы, бабушка обычно говорила: «Ладно, хватит играть эту заезженную пластинку, никто больше не хочет её слышать». Позже, когда он умер, мне в руки попал дневник, который он вёл во время службы на фронте в России. Очевидно, он был по-своему честен — но, мне кажется, никогда не задумывался о той несправедливой системе, частью которой являлся. Его призвали, ему давали приказы, он это ненавидел, но подчинялся — и делал то, чего от него ожидали. Будучи человеком скорее левых убеждений, он понимал, что делает многое против собственной воли, но он не был борцом сопротивления. А главной озабоченностью его жены (моей бабушки) было то, не подцепил ли он в России какую-нибудь девицу. Что до войны, то даже в последние дни, когда вся Германия лежала в руинах, она была уверена, что у фюрера есть козырной туз в рукаве.
К счастью, туза у него не было.
У большинства моих соотечественников были похожие истории о своих родителях и других родственниках — об отцах, дядьях и дедах, которые были членами нацистской партии, СС или штурмовых отрядов. Если мы и получали от них какие-то ответы, то они были однобокими, часто путаными и не слишком осмысленными. Или же они основывались на трех главных мифах о Третьем Рейхе: 1). Мы ничего не знали; 2). Никто не спрашивал, хотим мы этого или нет; 3). Простые солдаты вермахта вели себя порядочно.
Родители, бабушки-дедушки и учителя не хотели говорить о том, что они делали во время войны — ни те, кто оставался дома, ни те, кто был с немецкими войсками в одной из оккупированных стран. Они пережили это время, но как будто ничего не слышали. Они попадали под бомбежки, но как будто ничего не видели. На родине они не могли не быть свидетелями того, как полумертвых узников концлагерей гонят по улицам на заводы, но нет, получалось, что никто не обратил на это внимание. У всех были друзья и знакомые, которые за бесценок приобретали мебель, одежду или предметы домашней утвари своих «уехавших» соседей, коммунистов или евреев. Нацистские муниципальные власти продавали их прямо на улицах, на фермерских рынках или даже устраивали аукционы. Никто не спрашивал, почему и куда «уехали» эти люди. Всем нравилось со скидкой покупать ценные вещи. Они не хотели ничего об этом знать, а если всё равно узнавали, говорили, что ничем не могут помочь.
Ещё мы встречали людей, которые рассказывали, что «помогали евреям» (и да, некоторые действительно это делали, иногда рискуя жизнью). Но это порождало лишь новые вопросы — почему же им нужно было помогать, если в то же самое время вроде бы никто ничего не знал? Дети и молодые люди тонко чувствуют такие нарушения логики.
Почти никто не признавался, что был членом какой-либо нацистской организации, а если про кого-то это было точно известно, то этот человек чаще всего утверждал, что вступил в неё против воли или «для того, чтобы не случилось что-то ещё более ужасное». Видимо, Гитлер свалился на Германию прямо с неба, как эпидемия чумы.
Если сегодня вы посмотрите художественные фильмы, действие которых происходит в Германии в эпоху нацизма (их очень много, особенно американского производства), то скорее всего у вас возникнет впечатление, что немцы тогда жили в состоянии перманентного кипежа: на каждой улице — поющие и выкрикивающие лозунги штурмовые отряды, драки гитлерюгенда с несогласными, гестаповские шпионы в кожаных куртках, надзиратели, звонящие в ваши двери по три раза на дню, воронки, увозящие ваших соседей, и постоянная атмосфера ужаса, нагнетаемая газетами и радио.
Но нацистский режим работал иначе. Большинство людей просто жили свои жизни. Они ни о чём не просили, игнорировали всё, что видели, ходили на работу и платили квартплату. Они смеялись, плакали, влюблялись, женились, рожали детей. Они не особо задумывались о политической системе, которая их окружала. Покуда у них было пропитание и относительная социальная защищенность, они поддерживали функционирование системы уже тем, что не задавали ей лишних вопросов. А когда они осознали, что их мужья и дети были пушечным мясом, было уже поздно. За исключением 1914-го, года начала Первой мировой войны, в остальное время большинство людей не хотели войны, но, когда она началась, у них не было выбора — им пришлось через неё пройти.
Точно так же после крушения нацистского режима немцы просто стали жить дальше.
Конечно, были и те, кто активно поддерживал нацистский порядок. Многие из них не чувствовали ни ответственности, ни вины за это. Более того, многие гордились тем, что делали, и не считали это своими ошибками.
Когда в феврале 1943 года были объявлены смертные приговоры участникам сопротивления, Софи и Хансу Шоллям, а также Кристофу Пробсту, три тысячи студентов в крупнейшей аудитории Мюнхенского университета встретили эту новость аплодисментами. Мы до сих пор помним имена тех троих, которые были казнены, но никто не знает имена этих трех тысяч, которые одобрили это решение — а ведь многие из них в дальнейшем вошли в германскую элиту. Никто не спросил у них, о чём они думали, когда аплодировали.
<...>
Хуже того, большинство полицейских офицеров, государственных служащих, профессоров, судей и федеральных прокуроров сохранили свои должности после 1945 года и не лишились карьерных привилегий — даже те, кто были восторженными последователями нацистского режима. Как сказал канцлер Аденауэр, «Других у нас для вас нет».
Так называемая денацификация, проведённая союзниками — процесс изучения деятельности немцев во времена Третьего Рейха и привлечения к ответственности тех, кто активно сотрудничал с нацистами, — по мнению большинства современных историков, провалилась. Слишком многие оказались классифицированы как «слепые последователи», а многие, кто предстал перед судом, были оправданы — возможно, потому что у судей были свои скелеты в шкафах. Писатель и эссеист Ральф Джордано (1923-2014) позже назовет это «die zweite Schuld» («второй виной»): за некоторым исключением, убийцы остались безнаказанными.
Можно объяснять это прагматизмом, эмоциональной холодностью, попыткой подавить воспоминания. В 1967 году психоаналитик Маргарета Митчерлих (1917-2012) предложила термин «неспособность скорбеть». Нетрудно уловить двойной смысл этого словосочетания. Некоторые считали, что им просто не о чем скорбеть. А другие не могли скорбеть, осознавая масштаб произошедшего, превышавший все возможности человеческого воображения. Митчерлих столкнулась с большим количеством критики, когда написала свою статью.
Если кто-то пытался сделать так, чтобы убийцы не ушли от ответственности (как Фриц Бауэр во Франкфурте), политики и юристы вставляли ему столько палок в колёса, что попытка не приносила результата. Когда Бауэру рассказали о том, где скрывается нацистский преступник Адольф Эйхман (в Аргентине), тот, не веря немецкому правительству, счёл необходимым поделиться этой информацией напрямую с израильскими спецслужбами. Эйхмана поймали и провели судебный процесс, который был снят на видео. Когда видишь, как Эйхман пытается в суде представить себя жертвой, не испытываешь ничего, кроме стыда и отвращения. Его монотонная, безэмоциональная речь многое говорит о нацистской ментальности — и о том, что Ханна Арендт называла «банальностью зла».
Кого бы ты ни встречал — учителя, полицейского, собственных родителей или дедушек — ты не мог понять, кто скрывается за дружелюбным лицом: достойный человек, жертва, баран, слепо идущий за стадом, или монстр. Эта неопределённость сформировала целое поколение детей, появившихся на свет в послевоенный период — многие из них так никогда и не узнали, что такое любить и уважать своих родителей, родственников и учителей, просто потому что они не знали, что о них и думать.
<…>
Если вы смотрели фильм «Кабаре» (1972), то наверняка помните сцену в переполненном сельском бир-гартене, куда Брайан и Максимилиан зашли выпить пива (Макс был одним из тех, кто думал, что нацизм — это минутная аберрация, и считал, что его можно будет легко остановить). Внезапно молодой блондин встаёт и с пафосом запевает песню «Завтра принадлежит мне». Через несколько секунд камера отъезжает, и мы видим, что он одет в форму гитлерюгенда. Вначале никто не обращает на него особого внимания, а потом один за другим собравшиеся прислушиваются к нему, улыбаются ему — некоторые даже присоединяются к пению. В финале сцены все, кроме одного пожилого мужчины, которому явно не нравится происходящее, делают нацистские салюты и хором поют о славном будущем, которое ждет их и их страну. Брайан и Макс уходят, и, садясь в машину, Брайан сухо спрашивает: «Ну что? Ты до сих пор думаешь, что сможешь это остановить?».
Разумеется, можно быть уверенным, что такая сцена никогда не происходила в реальности. Но она лучше многих аналитических текстов демонстрирует нам один из механизмов, которые привели нацистов к власти. А главное вот что: когда фильм «Кабаре» шёл в немецком прокате в 1972 году, компания-дистрибьютор вырезала из него эту сцену. Даже в 1972-м всё ещё считалось неприемлемым расстраивать немцев сценой, символически демонстрирующей, что нацисты не свалились на них с небес.
По правде говоря, я обычно переставала им сочувствовать уже на масле. Особенно когда собеседник был еврей, а ищущий сочувствия этого не замечал. После этого всегда следовал переход на Красную Армию, этих диких маньяков, лишенных человеческого облика, с таким непроговоренным посылом, что вот жили они себе мирно в своей Германии, а русские ворвались и начали все крушить. То, что эти русские по воле их диктатора и стараниями их мужей-братьев провели четыре года в окопах, каждый день хороня товарищей и наблюдая то, о чем они нам вот сейчас пожалуются, - это совершенно оставалось за кадром. Ни одна (это обычно женщины были, там всегда изнасилования фигурировали) не сказала "В Германии в 1930-е годы случилась трагедия, мы допустили диктатора и он принес горе всему миру, и из-за него к нам в дом пришли озверевшие люди, чью жизнь он искорёжил нашими руками". У всех одержимый ненавистью советский солдат материализовался из воздуха, и его страшная жестокость - это такая врожденная черта характера, а не потому, что немцы сожгли его дом, убили семью, и навсегда одарили его космических размеров PTSD.
Больной гриппом не должен искать сочувствия у больного раком. Когда поляк жалуется еврею, что поляки подняли восстание, а советская армия стояла за речкой и смотрела, как их давят, в этом даже есть какая-то красота - примерно такой красотой завораживают отстветы адского пламени. Когда немец рассказывает человеку со славянской фамилией, как его ограничивали в масле и варенье, чтобы было что послать на восточный фронт, это уже просто бестактно. А когда советский солдат в Берлине 1945 материализуется из воздуха, surprise, его никто не ждал - здесь я слов искать не буду, но сочувствия от меня тоже не дождетесь. Хотя я понимаю, что мирным жителем быть вообще хреново, и наступление советской армии сопровождалось чудовищными преступлениями военного времени, о чем России бы следовало говорить и очищаться, но это уже так, мечты.
Я очень сочувствую россиянам, которых их вонючий маленький царёк подставил под нищету и новый железный занавес. Мало кто выбирает, где родиться, везёт не всем, и даже осознанное решение, где жить, не всегда и не всё время оказывается верным.
У нынешних проблем россиян две причины: невезение жить в России в 2022 году и вонючий диктатор. И я им очень сочувствую, потому что разные у людей обстоятельства, не все бойцы. Но когда мне рассказывают, что жизнь станет хуже и невеселей из-за санкций, и проблема, получается - где-то извне, в странах, которые эти санкции вводят, моё сочувствие начинает давать трещины.
У украинцев, что интересно, те же две проблемы - невезение жить в Украине в 2022 году, и все тот же вонючий диктатор, только еще и чужой. И проблемы у них, как бы так помягче сказать, посерьезнее будут - их бомбят, у них горит земля, рушатся здания и гибнут люди. И еще к ним пришла Красная Армия, слава богу, далеко не такая, как в Германию в 1945, но, в отличие от Германии, таки и без всякой причины.
Есть шанс, что санкции помогут украинцам очистить свою землю от раковой опухоли "братской помощи". И тогда нам, кто и не там, и не там, будет проще сочувствовать россиянам, пострадавшим от санкций. Хотя я бы советовала, прежде чем жаловаться на санкции, всегда проверять, нет ли в аудитории украинцев.
Копирую пост прекрасного Льва Ганкина из ФСБука. Не получилось просто поставить ссылку.
Под катом - глава из книги немца ~1950гр с осмыслением некоторых детских воспоминаний.
Весь прошлый год я делал подкасты о немецкой музыке. как минимум в пяти из них — про краутрок, NDW, джаз, новую академическую музыку и бардовскую песню — звучала тема переживания немцами своей собственной недавней истории (1933-1945). многие образцы музыки, которая фигурировала в этих подкастах, были созданы из стремления — иногда артикулированного прямо, иногда нет — сделать что-то, максимально решительно порывающее с прошлым. значительная часть музыкальной культуры Германии второй половины XX века основывалась на желании послевоенного поколения заново, с нуля начать историю страны.
Среди источников, которыми я пользовался, была прекрасная и совсем свежая, позапрошлогодняя книга Яна Реетце о краутроке, которая называется "Times and Sounds". это первая книга об этом музыкальном феномене, написанная немцем, заставшим расцвет жанра — но на английском языке. её ценность — не только в рассказе о музыке, но и в очень точном, проницательном, честном и подробном описании среды, в которой эта музыка создавалась. полагаю, книгу Реетце никогда не переведут на русский (это слишком долгий, тяжелый и дорогостоящий процесс — особенно учитывая, что краутрок интересен здесь максимум паре тысяч человек), но я вдруг вспомнил о ней в эти дни и с небольшими купюрами перевёл — даже не могу до конца сформулировать, зачем — одну из первых глав: про Германию в 1950-е годы. это довольно длинный текст, но возможно, кому-то он будет интересен, и я выкладываю его здесь.
***
В разговорах взрослых иногда можно было подслушать странные, мрачные вещи. Никто не говорил прямо о «войне», но «война» все равно была где-то рядом, особенно когда мужчины оставались наедине друг с другом. Когда наши мамы встречались в прачечной или на лестничной клетке и думали, что мы их не слышим, они упоминали войну как нечто естественное. А мы не понимали, что это значит — понимали лишь, что это что-то очень страшное. Когда мы задавали вопросы, то обычно получали ответ: «Это было другое время. Ты не поймёшь».
Со временем эта «война» переродилась. Она превратилась в некую призрачную абстракцию — сродни нападению драконов или ещё чему-то нереальному. Но каким-то образом мы осознавали, что это конкретное нападение драконов как раз было вполне реальным. И его последствия мы видели вокруг себя — от развалин зданий до того факта, что у нас почти не было учителей-мужчин. И еще что-то явно было связано с «евреями». Большинство из нас, школьников (ваш покорный слуга пошёл в школу в 1963 году) понятия не имели, кто это такие — евреи. У нас были протестанты и католики, и всё. Никто не рассказывал нам, что существуют другие религии, и за всё время моего обучения (то есть до 1974 года) у меня не было ни одного одноклассника, который называл бы себя евреем. Это была фигура умолчания — за исключением одного раза, когда школьный сторож как-то раз стал ворчать, что «мы ведем себя, как в еврейской школе».
Что случилось с евреями? Для этого тогда не было слова, а даже если бы и было, мы, наверное, его бы не поняли. Терминов «Холокост» и «Шоа» тогда не существовало. Мы узнали это слово только в 1978 году, когда по немецкому ТВ на фоне многочисленных протестов показали американский телесериал «Холокост». Большинство тогда произносило его с английским акцентом, и даже журнал Der Spiegel объяснил, что это английский термин. Но у детей есть шестое чувство, когда что-то идет не так. Мы чувствовали, что, видимо, произошло нечто настолько чудовищное, что наши учителя и родители не могут (или не хотят?) говорить об этом с нами — а может быть, и сами до конца этого не осознают. Нам никто не рассказывал, что именно случилось, но как-то раз на лестнице я подслушал разговор между нашими соседями. «Далеко не всё было плохо, но с евреями он, конечно, допустил ошибку», — сказал один. «Я даже не уверен, что он был в курсе этого», — ответил другой.
«Он» — это, конечно, Адольф Гитлер. Даже оказавшись посреди руин, многие взрослые отказывались признавать, что «он» был движущей силой всего этого ужаса, что они подпали под его влияние и стали его последователями. Чтобы скрыться от этих неудобных мыслей, жалких извинений и бесконечных попыток обелить друг друга, немцы вложили все свои силы в работу. Этот подход — уйди с головой в работу и смотри только вперёд — привёл к годам так называемого экономического чуда [Wirtschaftswunder].
<…>
Когда мы подросли и узнали о недавнем прошлом Германии, мы столкнулись с двумя бессловесными поколениями: нашими родителями и бабушками-дедушками. Они не отвечали на наши вопросы. Мы узнали, что наши родители и их родители, судя по всему, произвели на свет человеческое, политическое и культурное бедствие, которое невозможно даже вообразить, но они отказывались считать себя ответственными за это. Многие не хотели даже слышать вопросы: «Заткнись. Тебя там не было, ты не поймёшь». У нас были учителя, тренеры в спортивных командах и инструкторы на производстве, которые точно были как-то вовлечены в 12-летнюю историю «Тысячелетнего Рейха» — некоторые более активно, некоторые пассивно, некоторые против собственной воли, но большинство просто от безразличия. Кое-кто был бенефициаром установленной нацистами социальной системы и проводимой ими трудовой политики. Все они пассивно-агрессивно реагировали на то, как мы спрашивали их — без обвинений, без критики — «А где вы были? Что вы видели? Что вы делали?». Возможно, это касается только меня, но каждый раз, когда я видел фотографии или видеозаписи Адольфа Гитлера, я задавался вопросом: ладно, можно подпасть под обаяние харизматичного, мощного политика — но этого человека? Как?! В ответ на все вопросы на нас смотрели так, как будто мы заговорили о дедушкином геморрое за ужином.
Моему отцу было 14 лет, когда нацисты пришли к власти, и 26, когда этот морок закончился — лучшие годы его юности и молодости. Он знал, что такое гитлерюгенд. У него была работа — клерком в министерстве юстиции. Поскольку это была должность во властном органе, его начальник «настоятельно рекомендовал» ему вступить в нацистскую организацию. Будучи фанатом мотоциклов (и не желая получать другие предложения такого рода), он присоединился к НСКК (Мотоциклетной дивизии национал-социализма). Он всегда рассказывал мне, что это был просто клуб автолюбителей. Возможно, он действительно так думал, и наверное, это в самом деле было одно из самых низких мест в иерархии, но, осуществляя ресерч для этой книги, я узнал, что НСКК было не чем иным как мотоциклетным подразделением СА (штурмовых отрядов нацистской партии, созданных в основном для того, чтобы терроризировать политических противников — например, Лигу бойцов Красного Фронта, — а также следить за безопасностью на нацистских слётах). Затем его призвали в вермахт. Он иногда вспоминал, как работал оператором радио во Франции. Но это всё, что можно было из него выжать. Когда я интересовался, какую работу он выполнял и какие сообщения посылал, он начинал говорить про азбуку Морзе, радиоволны, а также про то, как сложно иногда было найти подходящее место для того, чтобы установить антенну и не попасть в поле зрения врагов. Еще он упоминал, что они все много пили. На этом подробности заканчивались.
Всю дальнейшую жизнь отец страдал от алкогольной зависимости. А вокруг него словно была стеклянная стена, которую абсолютно невозможно было пробить. В каком-то смысле Адольф Гитлер был прав, когда говорил про обучение молодежи под флагом со свастикой: «Они не станут свободными людьми никогда в жизни».
Мой дедушка по материнской линии всю жизнь был социал-демократом и защитником профсоюзов. Он познакомился с женой в «Вандерфогеле», юношеской организации 1920-х годов. Корни движения «Вандерфогель» восходят к немецкому романтизму. Саму организацию часто называют прогрессивным, социалистическим, реформистским движением начала XX века; среди ее ценностей — вегетарианство, отказ от алкоголя, забота о природе, пение, путешествия, свободная любовь. Уверен, что бабушка с дедушкой жили именно так. И это звучит довольно классно, но с самого начала между движением «Вандерфогель» и нацистской идеологией возникли нежелательные параллели. Нацистам ничего не стоило внедриться в организацию и извратить её — об этом написано множество книг.
<…>
Дедушка пережил Первую мировую войну, но о ней он рассказывал только то, что она, по ощущению, длилась очень долго. Во время Второй мировой его, солдата, отправили воевать в Россию. Когда мне было 14 лет, он рассказал, что карточка члена Социал-демократической партии пару раз спасала ему жизнь, когда он сталкивался с коммунистами-партизанами, минировавшими железнодорожные пути. Кажется, он испытывал по этому поводу гордость, но, когда я начинал задавать дополнительные вопросы, бабушка обычно говорила: «Ладно, хватит играть эту заезженную пластинку, никто больше не хочет её слышать». Позже, когда он умер, мне в руки попал дневник, который он вёл во время службы на фронте в России. Очевидно, он был по-своему честен — но, мне кажется, никогда не задумывался о той несправедливой системе, частью которой являлся. Его призвали, ему давали приказы, он это ненавидел, но подчинялся — и делал то, чего от него ожидали. Будучи человеком скорее левых убеждений, он понимал, что делает многое против собственной воли, но он не был борцом сопротивления. А главной озабоченностью его жены (моей бабушки) было то, не подцепил ли он в России какую-нибудь девицу. Что до войны, то даже в последние дни, когда вся Германия лежала в руинах, она была уверена, что у фюрера есть козырной туз в рукаве.
К счастью, туза у него не было.
У большинства моих соотечественников были похожие истории о своих родителях и других родственниках — об отцах, дядьях и дедах, которые были членами нацистской партии, СС или штурмовых отрядов. Если мы и получали от них какие-то ответы, то они были однобокими, часто путаными и не слишком осмысленными. Или же они основывались на трех главных мифах о Третьем Рейхе: 1). Мы ничего не знали; 2). Никто не спрашивал, хотим мы этого или нет; 3). Простые солдаты вермахта вели себя порядочно.
Родители, бабушки-дедушки и учителя не хотели говорить о том, что они делали во время войны — ни те, кто оставался дома, ни те, кто был с немецкими войсками в одной из оккупированных стран. Они пережили это время, но как будто ничего не слышали. Они попадали под бомбежки, но как будто ничего не видели. На родине они не могли не быть свидетелями того, как полумертвых узников концлагерей гонят по улицам на заводы, но нет, получалось, что никто не обратил на это внимание. У всех были друзья и знакомые, которые за бесценок приобретали мебель, одежду или предметы домашней утвари своих «уехавших» соседей, коммунистов или евреев. Нацистские муниципальные власти продавали их прямо на улицах, на фермерских рынках или даже устраивали аукционы. Никто не спрашивал, почему и куда «уехали» эти люди. Всем нравилось со скидкой покупать ценные вещи. Они не хотели ничего об этом знать, а если всё равно узнавали, говорили, что ничем не могут помочь.
Ещё мы встречали людей, которые рассказывали, что «помогали евреям» (и да, некоторые действительно это делали, иногда рискуя жизнью). Но это порождало лишь новые вопросы — почему же им нужно было помогать, если в то же самое время вроде бы никто ничего не знал? Дети и молодые люди тонко чувствуют такие нарушения логики.
Почти никто не признавался, что был членом какой-либо нацистской организации, а если про кого-то это было точно известно, то этот человек чаще всего утверждал, что вступил в неё против воли или «для того, чтобы не случилось что-то ещё более ужасное». Видимо, Гитлер свалился на Германию прямо с неба, как эпидемия чумы.
Если сегодня вы посмотрите художественные фильмы, действие которых происходит в Германии в эпоху нацизма (их очень много, особенно американского производства), то скорее всего у вас возникнет впечатление, что немцы тогда жили в состоянии перманентного кипежа: на каждой улице — поющие и выкрикивающие лозунги штурмовые отряды, драки гитлерюгенда с несогласными, гестаповские шпионы в кожаных куртках, надзиратели, звонящие в ваши двери по три раза на дню, воронки, увозящие ваших соседей, и постоянная атмосфера ужаса, нагнетаемая газетами и радио.
Но нацистский режим работал иначе. Большинство людей просто жили свои жизни. Они ни о чём не просили, игнорировали всё, что видели, ходили на работу и платили квартплату. Они смеялись, плакали, влюблялись, женились, рожали детей. Они не особо задумывались о политической системе, которая их окружала. Покуда у них было пропитание и относительная социальная защищенность, они поддерживали функционирование системы уже тем, что не задавали ей лишних вопросов. А когда они осознали, что их мужья и дети были пушечным мясом, было уже поздно. За исключением 1914-го, года начала Первой мировой войны, в остальное время большинство людей не хотели войны, но, когда она началась, у них не было выбора — им пришлось через неё пройти.
Точно так же после крушения нацистского режима немцы просто стали жить дальше.
Конечно, были и те, кто активно поддерживал нацистский порядок. Многие из них не чувствовали ни ответственности, ни вины за это. Более того, многие гордились тем, что делали, и не считали это своими ошибками.
Когда в феврале 1943 года были объявлены смертные приговоры участникам сопротивления, Софи и Хансу Шоллям, а также Кристофу Пробсту, три тысячи студентов в крупнейшей аудитории Мюнхенского университета встретили эту новость аплодисментами. Мы до сих пор помним имена тех троих, которые были казнены, но никто не знает имена этих трех тысяч, которые одобрили это решение — а ведь многие из них в дальнейшем вошли в германскую элиту. Никто не спросил у них, о чём они думали, когда аплодировали.
<...>
Хуже того, большинство полицейских офицеров, государственных служащих, профессоров, судей и федеральных прокуроров сохранили свои должности после 1945 года и не лишились карьерных привилегий — даже те, кто были восторженными последователями нацистского режима. Как сказал канцлер Аденауэр, «Других у нас для вас нет».
Так называемая денацификация, проведённая союзниками — процесс изучения деятельности немцев во времена Третьего Рейха и привлечения к ответственности тех, кто активно сотрудничал с нацистами, — по мнению большинства современных историков, провалилась. Слишком многие оказались классифицированы как «слепые последователи», а многие, кто предстал перед судом, были оправданы — возможно, потому что у судей были свои скелеты в шкафах. Писатель и эссеист Ральф Джордано (1923-2014) позже назовет это «die zweite Schuld» («второй виной»): за некоторым исключением, убийцы остались безнаказанными.
Можно объяснять это прагматизмом, эмоциональной холодностью, попыткой подавить воспоминания. В 1967 году психоаналитик Маргарета Митчерлих (1917-2012) предложила термин «неспособность скорбеть». Нетрудно уловить двойной смысл этого словосочетания. Некоторые считали, что им просто не о чем скорбеть. А другие не могли скорбеть, осознавая масштаб произошедшего, превышавший все возможности человеческого воображения. Митчерлих столкнулась с большим количеством критики, когда написала свою статью.
Если кто-то пытался сделать так, чтобы убийцы не ушли от ответственности (как Фриц Бауэр во Франкфурте), политики и юристы вставляли ему столько палок в колёса, что попытка не приносила результата. Когда Бауэру рассказали о том, где скрывается нацистский преступник Адольф Эйхман (в Аргентине), тот, не веря немецкому правительству, счёл необходимым поделиться этой информацией напрямую с израильскими спецслужбами. Эйхмана поймали и провели судебный процесс, который был снят на видео. Когда видишь, как Эйхман пытается в суде представить себя жертвой, не испытываешь ничего, кроме стыда и отвращения. Его монотонная, безэмоциональная речь многое говорит о нацистской ментальности — и о том, что Ханна Арендт называла «банальностью зла».
Кого бы ты ни встречал — учителя, полицейского, собственных родителей или дедушек — ты не мог понять, кто скрывается за дружелюбным лицом: достойный человек, жертва, баран, слепо идущий за стадом, или монстр. Эта неопределённость сформировала целое поколение детей, появившихся на свет в послевоенный период — многие из них так никогда и не узнали, что такое любить и уважать своих родителей, родственников и учителей, просто потому что они не знали, что о них и думать.
<…>
Если вы смотрели фильм «Кабаре» (1972), то наверняка помните сцену в переполненном сельском бир-гартене, куда Брайан и Максимилиан зашли выпить пива (Макс был одним из тех, кто думал, что нацизм — это минутная аберрация, и считал, что его можно будет легко остановить). Внезапно молодой блондин встаёт и с пафосом запевает песню «Завтра принадлежит мне». Через несколько секунд камера отъезжает, и мы видим, что он одет в форму гитлерюгенда. Вначале никто не обращает на него особого внимания, а потом один за другим собравшиеся прислушиваются к нему, улыбаются ему — некоторые даже присоединяются к пению. В финале сцены все, кроме одного пожилого мужчины, которому явно не нравится происходящее, делают нацистские салюты и хором поют о славном будущем, которое ждет их и их страну. Брайан и Макс уходят, и, садясь в машину, Брайан сухо спрашивает: «Ну что? Ты до сих пор думаешь, что сможешь это остановить?».
Разумеется, можно быть уверенным, что такая сцена никогда не происходила в реальности. Но она лучше многих аналитических текстов демонстрирует нам один из механизмов, которые привели нацистов к власти. А главное вот что: когда фильм «Кабаре» шёл в немецком прокате в 1972 году, компания-дистрибьютор вырезала из него эту сцену. Даже в 1972-м всё ещё считалось неприемлемым расстраивать немцев сценой, символически демонстрирующей, что нацисты не свалились на них с небес.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2022-02-28 03:14 am (UTC)no subject
Date: 2022-02-28 03:31 am (UTC)Пост Ганкина и перевод есть на фейсбуке, расшарен там у меня.
А первую часть, которая мой текст, можно просто копи-пейстить с упоминанием меня как Гингемы.
no subject
Date: 2022-02-28 03:46 am (UTC)no subject
Date: 2022-02-28 04:10 am (UTC)no subject
Date: 2022-02-28 07:26 am (UTC)А насчет нынешней России - довольно многие не поддерживают войну. С вариантами от "мне стыдно быть русским/россиянином" и до "непонятно, зачем понадобилась война".
no subject
Date: 2022-02-28 07:43 am (UTC)В России многие не поддерживают войну, но это никак не меняет того факта, что на них бомбы не летят, а на украинцев летят, и вряд ли существуют действенные способы спасти жизни украинцев, не ухудшив жизнь россиян.
no subject
Date: 2022-02-28 07:57 am (UTC)Насчет второго - согласен. Тем не менее, жалко россиян, многие этого не выбирали и не поддерживали. Хотя, конечно, поддерживающих тоже много.
no subject
Date: 2022-02-28 08:06 am (UTC)Спасибо.
no subject
Date: 2022-02-28 08:06 am (UTC)Что касается немцев - я ведь эти истории слышала через 50 лет после войны. Было уже время что-то узнать и осмыслить.
no subject
Date: 2022-02-28 11:01 am (UTC)no subject
Date: 2022-02-28 12:56 pm (UTC)Хорошие воспоминания, годные.
no subject
Date: 2022-02-28 09:41 pm (UTC)Разгадывание пропаганды требует IQ>120, а у 85% населения IQ ниже.
... и они регулярно приезжают в отпуск
ну прислали бауэру пару работников, чем ему это плохо?
no subject
Date: 2022-03-01 12:22 am (UTC)